Такой человек, как я, может не писать только в двух случаях: когда он счастлив и когда физически не дают писать. Все остальное время он строчит или обдумывает строки. Количество текстов прямо пропорционально интенсивности боли. Художественную ценность мои посты никогда не имели. Я пою, что вижу. Это стенограмма непрерывного монолога, происходящего в моей башке; это разбитые на пиксели отделы головного мозга, отвечающие за речь и мыслительную деятельность. А если хотите услышать звукозапись сердечного ритма – послушайте вой голодного волка в зимнюю стужу.
Я читаю все это и понимаю, что моя жизнь все больше метафоризируется, уходит в сказочные реалии, мне уже сложно верить. С таким же успехом я могла бы рисовать для художественной галереи при психиатрической клинике, если бы в юности не забросила рисование. А так… умные люди смогут предоставить это моему лечащему врачу для больничной коллекции. Когда сознание отказывается уживаться с действительностью, мне приходится вскакивать по ночам и, либо с дрожью молиться, либо нетерпеливо включать ноут. Я все дальше ухожу от того, что называют жизнью здравомыслящего человека, мне стыдно, больно, ни сколько не почетно, но чем больше я сопротивляюсь своему безумию, тем сильнее и незаметнее оно охватывает мое сознание. Работа пиарщика уже не для меня. Мне физически некомфортно с людьми. Мне не о чем с ними говорить, больно смотреть в глаза, изображать интерес.
Когда-то давно, в шестом классе, я прожила самые страшные полгода в своей еще короткой жизни. Тогда на каждом классном часу меня линчевали, унижали, оскорбляли, не понятно чего добивались. Я выходила по стенке и к концу года перестала что-либо чувствовать. Никакой реакции, анализа, ни единой мысли. Я разве что слюну на парту не роняла. А потом, как-то в начале января моя классная пришла к нам домой, и говорила с мамой. Она говорила обо мне самые прекрасные вещи, о моей силе духа, стойкости и чувстве ответственности. Уже тогда я не испытывала никакого негатива к ней, а она души во мне не чаяла. Полгода тряся меня, как бесплодную грушу, она добилась полного нивелирования личности, после чего и возлюбила, как саму себя. Тогда она снесла мне пол башки.
В течение последних четырех месяцев сносили остальную половину. В субботу я сидела за чайным столом в родительском доме и смотрела в прошлое. В настоящем и будущем меня не было. Нет ни Шальковой, ни Гизатуллиной, нет высокомерной и сексуально агрессивной альфа-самки, а ощущала себя, как шар светлой чистой энергии под названием Любовь. Теперь я не могу ни планировать, ни мечтать – только по сантиметру растить новую ткань личности, которую пока могу назвать только Nego. Я похожа на растущего внутри меня ребенка. Уже не Нано, еще не Организм.