Ну, чо, блять!!!! А веть я вас доведу до ручки!!!!


Мама моя - дама жаркая, как известно. Решительная.
Мы сней как-то настрополились на рынок. Дерьма прикупить. А дождь тогда шел неудержимо, осень жбанила во все дыры. Кто помнит Задрищинск лет десять назад, тот скажет, что грязи в нем тогда было больше, чем бомжей и собак. Стройка велась во всю славу новой власти, люди хотели жить в бетонных клетках от европы, посему в пристроемых территориях был разброд и метание. А путь наш до дому пролегал именно через вот такую вот площать с опилками, осколками кирпичей и неизбывной жидкой массой.
Повторяю, был ливень. Мы с мамико стоим такие все груженые окорочками и туалетной бумагой, у меня в зубах синенький зонтик, мама чхала на распогодицу, гордо взирала на мир со свисшей каплей дождя на носу. Смотрим: перед нами раскинулась лужа глины, метров десять, с редкими полуутопшими досками для пролазу, буде кто решится. Мамка грит: я пойду первой – ты по моим следам. Да смотри не упади мордой,- и утешительно улыбнулась. Она у меня стратег знатный. Зорко высмотрела грязь по-гуще, пошла... Первые метр-два мы успешно преодолели. Я опять со своими ногами не успевала за взрослой женщиной с авоськами, но крепилась и смело скалилась на повернутый вопросительный взгляд: все торчком, мам, жми. Грязь вроде поуменьшилась, я смело уже шлепала в тряпичных кедах, потому как ну все равно ведь в гавно уже угваздалась. А мамка хыть бы хны: вот она по жизни так, идет по болотам, а туфли чистые, тока пыль сдуть. Я же по сухому асфальту обязательно найду один завалящий экскремент и вступлю в него.
Смотрю, маман уже глядит героем, залихватски трясет шевелюрой для лучшего просмотру, как ее отпрыск преодолеет последние ничево. А следы ее че-то заплыли снова грязью, пока я барахталась позади, и думаю, а вманду, вот тут вроде ничо. И... по щиколотку.
Мамка аж присела от неожиданности: блин, Лен, ты смотри меленько, куда идешь, там же глубоко.
Лен: ма, уже понятно, что глубоко (грязь затекла в ногу, стало уютно-тепло), ты скажи лучше, куда вторую ногу ставить!! – и балансирую, с двумя пакетами в трех руках, ногой кручу в разные стороны, все больше колеблясь.
Ма: вон туда становись, там вроде суше – и показала метра на два дальше. Я опять с сомнением и печалью смотрю на свой метр ноги и втыкаю ее как можно дальше. И.... по икру. Мама начинает приседать все ниже, но уже от смеха. Смотрю, ржет-не-может, говорить не может, руками себя по ногам шлепает. А я, мне тока заржи, я сама начинаю ржать. Кинула ей один пакет – удачно попала по зубам, мамка приняла пас – удержала клыком одну ручку. Замахнулась вторым, грю, ДЕЕЕЕЕРЖЫЫЫЫЫ! Скрестив предплечья, мама ухватила.
Я стою, значт, враскорячку, на полушпагате, попой кверху и все больше хохочу. Руки завернула за спину, все ближе носом к коленкам, думаю, ща обоссусь. И тут я, короче, одной рукой – в грязь. Второй от неожиданности, - туда же. Теперь ваще неприлично: ноги – шире плеч, согнувшись, руки на земле, по локоть в глине. Поняв, что уже несерьезно как-то стоять так..... и села жопой. Сижу все в том же красном плаще, по пояс, ржу, мамка глаза выкатила, пищит, вылазь, ептвою мать, рассеееееееееелась!
Отмывала она меня на колонке. Джинсовая юбка в оборках на удивление не пострадала, но без плаща зябко было идти.

Про Вадима.
Это мой двоюродный братец, младше меня на три года. Он есть лучшая презентация нашей породы, в том смысле, что основные признаки: глаза, ресницы и брови дугой – у него все это гипертрофировано и увеличено в разы. Смуглый, с тонким носом и красивыми губами, белозубый и высокий, как колонча. Дрыщ, конечно, за что и люблю. Красивый он на столько, что я, еще малышкой, благоговейно заглядывалась на него часами. При этом он такой скромный и так мило не осознает своей внешности, что остается ему лишь пожелать хорошей и умной жены.
А тогда ему было четыре, мне – семь.
И этот маленький распиздяй меня тогда много чему научил.
Во-первых, у него был пес какой-то китайской породы, густо замешанной на хохляцой сучке. Словом, Тобик. Тобик был знаменит тем, что, практически отродясь, бегал на трех ногах, потому что четвертую ему перебило мотоциклом. Мордой смахивающий на карликового колли, он всегда улыбался, частью оттого, что ему было вечно жарко, частью от бешеных скачек по селу сбоку хозяина. При этом сторож он был зверский, мог искалечить любого незнакомца с дурными намереньями. Ну так вот, у Тобика как-то вылезло из мошонки одно яйцо. Я не знаю, как так вышло, что он стал этим неприличным манером щеголять по Красному Лучу. Но.... Вадик один раз заговорщически ко мне подошел, схватил за трусы всей пятерней и сказал: «Гэть за мной. Шось покажу...»
- Ось, дывысь, - и перевернул Тобика на спину, - шо цэ такэ, бачишь?
- Ни... а шо?
- Ось цэ – яйко. Воно у нёго отирвалось, чи шо?
Вы, наверно думаете, я в обморок грохнулась от избытка эротических фантазий. Нет. Мы спокойно так осмотрели пса, пощупали, где нужно, подергали. Поняли, что незащищенная гениталия, конечно, не норма. Но и несмертельно. Тобик при любых наших манипуляциях приветливо махал хвостом и так же идиотски улыбался. Это был урок мужской анатомии.
А как-то мы с братцем купались в ваганетке. Дети и внуки шахтерских рабочих знают, что ваганетка – это такая огромная бадья, в которой уголь перевозят. И такие штуки у каждого шахтера в огороде были в достатке: для хранения большого запаса воды в поливку или элементарно искупаться. Мы пользовались услугами хитрого джакузи перманентно, восседая в нем до посинения и дрожания в коленях. Ну, а че. В ней не поплаваешь вразгон, можно посигать с краю, рискуя лбом и пятками. А мы с Вадимом вот што делали. Снимали трусы наперегонки. А потом победитель гордо махал ими над головой, заливисто ржал и кидался в проигравшего. Я, конечно, была в этом деле посноровистей, и пожизни напяливала свои ультрамариновые труханы на череп Вадику. И заставляла ходить ево в таком виде по краю водоема. А потом в этой же ваганетке он учил меня громко пукать, но, к моему вящему сожалению, мужичок в этом деле куда как больше знал и умел.
Он же научил меня курить. Сначала мы курили соломинки. Сигареты боялись, да и не было у нас их. Дед курил самосад и приму, что считалось в наших кругах плохим тоном. Мы искали что-то с фильтром, а до того пробавлялись продуктами местных косарей. Но как-то он нашел тайник у старшего брата Серёги, в котором хранился Лаки Страйк. И я вам честно скажу: мы на двоих выкурили одну сигарету, с умными рожами плевались сквозь щели зубов (у меня тогда вылетел передний сверху), помолчали. Потом пришли к Сереге, сунули ему пачку в карман и сказали хором: «забэри свое гимно».
Вадя, Вадя.... где-то ты щас?

А один раз я чуть не умерла.
Дело было в Украине и я хотела слив. У бабы Нюси росли потрясающие сливы, но сука так высоко, что мне оставалось только глотать галлоны слюней и канючить крестного, чтоб залез на дерево. Он меня в этом случае многоглагольно посылал на Соловки, что на русском языке означало «в сраку». Родня моя считала, что я тронулась рассудком, и обращала на меня внимание только в том случае, если я громко материлась во сне. Тогда меня пиздили обухом в лоб, и я затихала.
Но была я делана сильным человеком с Урала, а потому лесная сноровка звала в бой. У бабушки водились кролики в клетках, и именно на них у меня был главный рассчет. Взгромоздяся на клетку с главным белым кролем Хвэтькой, я осторожно перелезла на сарай, с которого удобно было жрать сливы, не срывая с ветки, а прям так, хватая ртом. Главным изъёбом мной считалось оставлять обглоданные косточки на черенках, что я с успехом и делала. Налопавшись по самую ватер-линию, задумала вернуться на землю. И все бы ничего, если б не наклонные крыши. Ясно же, цепляться пальцами ног за шифер против ветра не с руки. И, товарищи, я-таки наебнулась. Да так, что острый угол кролячей крыши пришелся мне аккурат в солнечное сплетение. Шлепнувшись на бетон с индюшаче-утячим пометом, я не могла дышать. Воздух не входил и не выходил. Ком дыхания застрял где-то в пищеводе в момент столкновения с объектом «У» и к моменту падения не предвинулся даже к горлу. Я лежала, вся в птичьих какашках и думала. Я реально думала, потому что это моя главная особенность: в экстриме мой мозг работает, как швейцарские часы. «Если я ща не крикну – задохнусь». Что было мочи напрягла живот, вцепилась в шею и кааааааааааак закричуууууууууу: «эээээаыыыыасукааааа». И задышала; быстро-часто-с-удовольствием. На крик сбежалась целая баба Нюся, в окружении Жучки и кур, вереща и хлопая себя по ляжкам: «шо такэ, Лена, шо зробылось? А? Чого ты гакаешь?»
Я медленно встала, поправила жабо, пенснэ, смахнула с плеч лебяжий пух и грю пренебрежительно: «Та!.... Нае...навернулась, ба». В тот день, кажется, я поддалась на уговоры четырехлетнего кузэна Вадика выкурить спижженый Лаки Страйк.

Вчера после многочасовой тренировки пальцев под названием «сдохни в аське» приплелась домой. От вечернего умывания особенно приятно читалось. Читалось Александра Данилова «Детская история». И знаете, так меня завертело, оказалась я в семидесятых, жрала докторскую колбасу и запивала ее чаем со слоном и клубничным вареньем. Порешила перечесть рассказ, а под это дело отварила картофеля в мундирах, залила ево грибным соусом из бумажного пакета и категорически захрустела огурцом. Соленых у меня не водилось, а был вполне себе свежий. Отужинала часа в два ночи, торжественно погремев вилкой об тарелку, на что Армин радостно заскрипел кроватью и несильно пару раз шарахнул об стенку кулаком, чтоб я там у себя завалила, пардон, ебало. Ну, мы, как известно, друг на друга ежедневно срем с высокой колокольни.
Свесившись с кровати, стряхнула пепел... увидала тетрадочку. Облизнувшись пару раз, достала ее из мусора, обнаружила герб СССР с написанным на всех языках советских республик призывом к пролетарьяту, чтоб присоединялса.
Ну, думаю, хуле. Писать, так писать.
Мои родители тогда напрочь разводились. С шумом, побоями и периодическими побегами нас с мамой то к бабуне в Нэзалэжну, то в подвалы и явочные квартиры, из коих папик неустанно нас доставал, умывал, отряхивал от дорожной пыли и водворял на прежнее место дислокации. А все из-за того, что один раз папик неожиданно вернулся из командировки и нашел в шкафу голого дядю, первого и единственного маминого любовника, а впоследствии второго мужа. Бились стекла в новенькой стенке, лилась кровь на зеленый ковер в длинных елях, билась мама окровавленной рукой, потом я, кидавшаяся ей на колени для защиты от точных папиных ударов. Папа маму любил, но как-то... уж очень страсто. Я в нево вся пошла.
А незадолго до этого я шла в красный резиновых ботах из школы домой. Была раннющая весна первого класса, со всеми пакостями, дождем и грязищей. Я уже начала безбожно проёбывать уроки ввиду родительской занятости своим романтическим разводом.
У меня с детства была дурная тяга к сюрпризам... В тот день решила порадовать мамико букетом раскошных георгинов. Весной, м. Выгодной альтернативой показалась зачуханая мать-и-мачеха при дороге. Мельком проведя рекогносцировку местности, выяснилось, что самые жирные мать-и-мачехи растут на другом берегу большой канавы, с удобством протекавшей здесь. Задумчиво подошла в бережку.... Кинула портфель и мешок со сменкой оземь. Лихо заломила бордовую пидорку. Расстегнула красную мантилью, перешедшую по наследству от кузины. Ну, думаю, век воли не видать, а не допрыгну. Ноги у меня хоть и длинные, а, очевидно, диссонировали с вражеским руслом. Не хватало примерно 20 см костей и бедер. Отпятилась немного взад и вбок, для уверенности шмыгнув и повертев задом... сиииигануууула на другой берег!
Диспозиция: правая, на беду – опорная, нога утопала в каком-то дермище, левая – растянулась в дилетантском шпагате на желанный берег. Цепляясь ручонками за девственную траву и коренья, я порешила вызволить злополучный сапог из сетей Водяного. Потужилась, покряхтела, а сапог все утопал, зажатый в вакууме, как в присоске. Холодно рассуждаю: если я ща высуну ногу из сапога, то даже колготки не замочу, как-нить переберусь на другой берег, одену сменку и с достоинством победителя возложу цветы на мамины коленки... а если буду упорствовать до, без сомнений, пизданусь целиком.... и даже грёбаной гвоздики не найдут в руках у похолодевшего утопленника...С криком «ААААААААНААААХ!» вытаскиваю ногу в сухой серо-рябистой колготе (девочки знают, про че я, нашивали, вероятно), на одной ноге оперативно собираю букетище желтых выродков, обнаруживаю узкое место в говнотечке, с успехом форсирую объект и в чистой сменке прибегаю домой. Торопилась: по всем подсчетом должна была начаться «Санта-Барбара»
Лена (8 лет): МааА-ААА-М!!! Сари, чо я те принислаа! – и достает, такая вся крендель и гламур, из кармана покоцаные гладиолусы.
Мама Лены (29 лет) строго так смотрит в район икроножных мышц дочери: А че ты в сменке?
Лена: тык... жарко!
Мама Лены: ты че, ептваю мать, сдурела, дэушка? На улице дождина, а ты выпендрилась. Раздевайся, выкладай все, сушись, заболеешь на хер, будит те «жарко»! – и такая лезет в мешок для обуви............... «А г д е в т о р о й с а п о г ?»
Тут я как-то без боя и вдруг начала реветь. Под пыткой пришлось выложить примерные координаты потери второго бойца. Папик все это молчаливо отметил в походную карту и исчез в дверях.
Через 30 минут второй, когда-то смачно-красный сапог, а ныне в неком говнище, отдаленно напоминавшем глину и нечистоты, призывно висел у меня перед носом, коий воротился, что было мочи. Всем миром отмывали его (сапог), отчего вся ванная засорилась нах, но папик, конешно, один уже мудохался с говноотсосом.
Итоги:
Санту-Барбару я не посмотрела в тот день, но следующим утром было повторение
Меня вроде не били
Ущерба семейному бюджету не вышло
К мать-и-мачихе отношусь с подозрением