Сегодня, 14 ноября 2007 года, скоропостижно отбыл в мир иной цивилизации и смачных красоток свет албанского синематографа, личная горничная Станиславского, батистовая утирка Эмира Кустурицы и редкий зануда – Bekim Guri – это имя вы еще прочтете в заглавных титрах балканского андеграундного кино. Мы любили друг друга суровым братским чувством: он мне был старшей сестрой, а я ему – младшим братом. Во время его диеты я демонстративно чавкала шоколадом и всюду оставляла грязые чашки из-под чая. Во время моего голода он давал мне хлеб и масло, чтобы смогла прожить еще один день. Подбрасывал сигареты, которые я гордо не замечала, мыл посуду, ванную, пол в корридоре и никогда не поднимал крышку унитаза, простите за настойчивость. Не любила же его в основном потому, что он слишком похож на меня в своем «я знаю», это бесило, но все-таки мы иногда хорошо говорили. Он мучительно хотел от меня любви и все уверял в морально-половой готовности, «но я другому отдана», а кроме того не было в нем этой скрипучей тонкой кости, при виде которой я закусываю губу и тихо поскуливаю. Когда он пухлыми лапками протягивал диск со своей дебютной лентой, гладил голову, обнимал на прощанье, я неожиданно поняла, что сама уезжаю в пятничную полночь и что не готова. То есть даже диски упакованы, а душа разбросана по комнате, офису, влажным мостовым и прошлым любовникам.
И что мне делать со всем этим личным, искрошенным в капусту. Да я же не буду в первое время знать, куда прятать трясущиеся от волнения руки, косноязычие и глаза привыкшие к монитору, а не к кудрявым ресницам. А навигация бьется в истерике, посылая сразу на все четыре стороны. А как жить – ваще неясно.

Была ваша девочка в Потсдаме, где когда-то усатый пахан и Ко порвал арийскую обитель с ее ёбаным фюрером, точно поп черепаху.
Выехав из ливневого Брауншвайга, пришлось уже в Бранденбурге утеплять икры - чем бог послал - апельсинового цвета гетрами из польских запасов Крис.
Мы оказались в снежно-хлюпающем парке с неприличным названием СонСоси – гломурной усадебке Фридриха II, которому папаша, Фридрих I, в детстве не разрешал играть на флейте, резонно полагая, что крутые парни в палки не дудят, а только сцут, не слезая с коня, и непременно на йекзерцир-платц. За это нежноконструктивный сынок по смерти папека учинил форменную красотень на пол-Пруссии в стиле рококо, сюда выписал месье Вольтэра из Парижу и стал с ним балду чаи гонять. Очень важно, что в местном дворце не было предусмотрено покоев для корлевы, что заставило меня заподозрить короля в самых гнусных наклонностях – от педеразма до постыдной привычки спать с королевой вобнимку, чего отродясь не делал ни один порядошный кайзер.
Пока от домика для гостей добрались до дворца СонСоси, промокли по бюстгалтэры, а потому Крис мужественно держала над нами зонт, подбадривая себя коварным французским нашептыванием «Контэнонс!» и «Мадам!» Так, утверждала она, говорили принцессам их фрейлины, дабы утешить хозяек в их нелегкой корсажной скорби. На что я совсем неаристократично ржала, курила коричневые пахитоски и ждала принца на коне Радиаторе.
Больше всего во дворце мне понравилась библиотека и статуя отдыхающего Марса. Я потискала его за мраморные пальцы ног, нежно полагая, что с такой стопой бог, вероятно, обладал поистине божественным хуем. Все остальное изобиловало золотом и шелком.
Еще в парке, например, была скамейка в форме круга: на одной стороне ее полагалось сидеть дамам, на другой – кавалерам, а округлая форма сидалища позволяла говорить шепотом то, что знатным особам говорить не дозволялось, типа: «Мин син йоратам, выходи к воротам».
Полюбовавшись на венские кресла, в которых резидировал Фридрих Фридриховечь, мы отправились во дворцовую ресторацию, где откушали по два Grog Rom, лозаньи с грушами и кокосового супца. Не упустили также и осквернить своими плебейскими попами дворцовую уборную, чево уж там.
Так что поездка удалась на славу, если не считать того, что во все ее продолжение я стучала зубами и беспрерывно бранилась, что твой гусар.
ПН: и ничто не может так испортить экскурсию, как шобла русских подростков.

Валяюсь в комнате Крис на втором этаже, в доме моей мечты с мансардой и камином, чтоб обязательно были окна прямо в небо и в огонь. Крис всюду окружает себя нарисованными и слепленными ангелочками, поэтому я лежу тут в этих существах. Ренессанс диктует свои законы изображения, и ангелы на редкость румяные, пухлые и кудрявые, как некоторые человеческие дети. Так что это скорее детсад для ангелов с игрушечными луками и стрелами, а не легион огнекрылых серафимов с плазменными мечами, каких люблю я. Вся эта немецкая миль не только не располагает к младенческому сну, но еще больше толкает на размышления об отъезде и приезде, отправленных и неполученных смс, парфюме в дьюти-фри, нижнем белье, гипертексте и мужчинах.
И я тут со своими песнями восточно-славянских семитов: «Мы знакомились в саду эдемовом, Сидела ты в купальничке кремовом, И глаза твои блестят и светят, И мы решили,что никто нас не заметит». Большего эротизма, кстати, чем в хохляцко-еврейско-цыганско-балканских песнях, я не чуяла. Все мои цыганские юбки и расшитые сорочки: веселая трагедия жизни, что слушаю, то и живу; бродячий цирк с семиструнной гитарой страсти, аккордеоном тоски и бандурой грусти. С такими песнями можно жить хоть в аду.
«Як та рожа, разлилася наша Украина...»

Вчера я носилась на велике, как будто мне 9 лет, когда у меня была бордовая пидорка с висюлькой, на конце которой помещалась завлекалочка на манер кисточки. Вместо этой благодати я вчера нацепила ростоманский головной убор и не менее ростоманские варежки и в таком виде, наконец, объездила город, который за весь год так и не узнала.
Но все дело в том, что я начала вспоминать Москву, Москву того дня, когда уезжала в Германию. То есть утром в среду я проснулась у себя дома, не подозревая, что вечером буду пить ненавистный коньяк в московской квартире моего друга Бори; что все-таки трахну его, что месяц назад мне сделать этого не удалось только потому, что по дороге пришлось спасать человека от сердечного приступа, вызывать скорую и все такое. И что чудом от Люблино доберусь до Проспекта Вернадского за полтора часа в утренний час пик с огромным чемоданом и розой. И что какой-то добрый дядька подхватит этот чемодан и без объяснений унесет его в свой автобус, пока я 8 часов буду трястись на морозе с проклятущей розой в ожидании визы (черный список начинается с «Взорвать немецкое посольство»). Что в Охотном Ряду буду писать из интеренет-кафе Настеньке письмо со словами: «Скажи нашим, что секс есть и неплохой!!!»
Мне и по сей день Москва чудится простывшим и серым городом с красивыми и безразличными людьми. И что, может быть, я буду в ней жить. От этого будущего я мерзну и ёжусь, стараюсь поглубже залезть под одеяло и хотя бы сутки проспать в тепле неведения и безмыслия.
Иногда охота сойти с ума, уйти в горы в рубище и, знаешь, так с высоты Джамалунгмы прокричать, отражаясь эхом на всю Эверестовую: «Иии-д-ии-т-еее нааааааа хууууууйййй» Понимаешь, очень чешется язык, прям не могу, так охота послать мир, начиная с меня, к ебенематери, насрать все-таки в рояль, ударить в лицо тем, кому давно было надо, кинуть универ за полгода до его окончания, улететь в Буэнос-Айрес, посвятить жизнь фламенко и глубокому пению, целовать маленьких мальчиков в губы, позволить им гладить свои голые коленки и щеки (потому что никто так еще мне их не гладил, как двухлетние мальчики), щекотать своих русоволосых и зеленоглазых детей, пить золотую текилу с ЖБС и прочее прочеепрочеепр

Все-таки Крис молодец. Прислала сегодня письмо из своей гермапольши с приглашением скататься в Потсдам, Берлин или Дрезден. Потому что я «мало где побывала, и очень хочется съездить с тобой куда-нибудь на весь день, я заплачу, главное, поехали». Я в последнее время от многих подобных вещей готова расплакаться, но все никак. И в этот раз не получилось, но сердце тронула эта немецкая женщина с лицом исландки.
Как подумаю, что Ральф уже скоро и билеты поназаказывает, что нынче будет предпоследнее собрание, что, в конце концов, через две недели я буду сидеть за столом в шумной компании, в коричневом платишке, с косами, белая-румяная, пить за здоровье мамани, спать в своей волшебной кроватке с Тишкой под попой, клевать носом за завтраком, потому что у меня только три утра, а там уже семь, нужно сдать когда-то все эти экзамены и зачеты. Злиться из-за транспорта, потому что я год как почти ни на чем таком не ездила, не ждала хрипящих мерседесов и икарусов с номером 57, целый час катить до универа, сидеть на подоконнике, благо мои любимые девочки не закончили универ вместе с моим курсом, а пошли же, умнички, в магистры. Так что будем кончать дружно, сообща. Есть краснющий борщ, ходить по магазинам с Настюшкой, ржать во все горло, возмущаться ТАКИМИ ценами. А главное, знать, что как минимум полгода я никуда-никуда отсюда не уеду. Россиюшка, милая моя, как же я заебалась.